Образ сада в мировой литературе

«И насадил Господь Бог рай в Эдеме на Востоке; и поместил там человека, которого создал. И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла. Из Эдема выходила река орошения рая; и потом разделилась на четыре реки Четвертая река Евфрат И взял Господь Бог человека, и поселил его в саду Эдемском, чтобы возделывать его и хранить его» (Бытие. Гл. 2, строки 8 10, 14, 15).

Это самое первое описание, которое всплыло у меня в голове о саде. Из Библии.
Получается, что человек был создан богом для того, чтобы хранить и возделывать райский сад. И первым занятием человека, согласно Библии, становится садоводство. Не охота, не собирательство или что-то еще.
А потом такой печальный итог - изгнание из сада. И вечное желание человека туда вернуться, к тем райским деревьям. (Интересно, что только деревья представлены из всего растительного мира в этом саду.)

Мастер Бусико, нач. XV в.
Л.Кранах, 1530

 

Когда обидой — опилась
Душа разгневанная,
Когда семижды зареклась
Сражаться с демонами —

Не с теми, ливнями огней
В бездну нисхлёстнутыми:
С земными низостями дней,
С людскими косностями —

Деревья! К вам иду! Спастись
От рёва рыночного!
Вашими вымахами ввысь
Как сердце выдышано!

Дуб богоборческий! В бои
Всем корнем шествующий!
Ивы-провидицы мои!
Березы-девственницы!

Вяз — яростный Авессалом,
На пытке вздыбленная
Сосна — ты, уст моих псалом:
Горечь рябиновая...

К вам! В живоплещущую ртуть
Листвы — пусть рушащейся!
Впервые руки распахнуть!
Забросить рукописи!

Зеленых отсветов рои...
Как в руки — плещущие...
Простоволосые мои,
Мои трепещущие!

Как ощущала их поэт двадцатого века. Из цикла "Деревья" Марины Цветаевой.

1920

Слова про рев рыночный - прямо к нам, в век двадцать первый.

 

Я сидела в комнате школьного психолога. Из-за конфликта сына с новой учительницей.
За окном, за спиной психолога влекло на волю распускающее свою жизнерадостную весеннюю листву дерево.
- ...Да, понимаю. Наконец-то вы доплыли и выбрались на тихий островок и думали отдохнуть, как тут еще дети возникли. И мешают вам насладиться обретенным счастьем.
Я рассказала ей об отце, страдавшем алкогольной зависимостью, и о своем совершенно благополучном в этом отношении выходе замуж.
Она понимающе улыбнулась, глядя на меня.
Школьный психолог была крупной женщиной, блондинкой со взбитой слегка прической и большой головой – некоей моей противоположностью в этом смысле.
Она была в бледно-синей с эффектом выцветания кофточке-рубашке в цветочек с абсолютно открытым вырезом у горла, и я смотрела на ее горло, на открытую мягкую белую кожу. И как обычно, думала, где она купила такую кофточку, прикидывая ее на свой гардероб. Комфортно ли иметь такую кофточку, у которой нет никакой возможности закрыть горло.
Покупая вещи, я все время была озабочена этим вопросом: можно или нет закрыть горло. Это было важно, потому что я боялась простудиться. Этот страх исчезал, пожалуй, только летом. А все остальное время я, несмотря на высокие воротники у джемперов, курток и пальто, усиленные при выходе на улицу шарфом на шее или платком на плечах, втягивала голову в последние.

“О Дезирада, как мало мы обрадовались тебе, когда из моря выросли твои склоны, поросшие манцениловыми лесами” - так начинается “Бегущая по волнам”.
Манцениловые деревья, впервые упомянутые в литературе в 1553 году в “Хронике Перу” Педро Сьесы де Леона, с плодами, похожими на яблоки, благодаря своему млечному соку, которым пропитаны все их части – одни из самых ядовитых на Земле.
Не знаю, почему, но я пожалела о своей в общем-то совершенно неуместной и бесполезной в данной ситуации откровенности.

Когда мы ездили после окончания мною первого класса первый раз на море, в Феодосию, море было холодным. У меня сохранилась фотография, как я бегу, скукожившись, по берегу.
Дед ругал за столом мою мать, что она, побывав со мной на море, не научила меня плавать. Считалось, что все побывавшие на море дети, само собой из-за особых свойств морской воды, должны научиться плавать.
Мама научилась плавать, как все деревенские, в местной речушке – сама собой.
В очередной раз, в очередное лето она решила восполнить этот пробел в моем обучении.
Активно и деятельно поддерживая меня, десятилетнюю девицу, под живот, рассчитывая на то, что я научусь в таком положении плавать, болтая руками и ногами в воде, задрала меня вверх, и я опрокинулась лицом в воду.
Меня накрыла паника от хлынувшей через нос удушающей тяжести воды вместе с растерянностью от совершенно неожиданных преступных действий со стороны помощника. Раскрыв от ужаса глаза, я почувствовала, что оказалась в этой беде одна, рванулась вперед и стала хвататься за воду руками, пытаясь оттолкнуться от нее, чтобы перевернуть свое тело. Вода же рушилась в бездну.
Вместо того, чтобы погрузиться в воду, я хотела теперь только одного – назад, на землю, нащупать ногами илистое дно. Несколько мгновений, и мучительным отчаянным усилием человека, спасающего свою жизнь, мне удалось это сделать.
Больше я ничего уже не хотела!
Судорожно глотнув воздух, с выкатившимися глазами я вылезла на берег и откашлялась. Разругала мать за то, зачем она подняла вверх мою задницу, а заодно и себя за то, что доверилась ей, ошибаясь насчет ее знаний об остойчивости. Она меня – за то, что я почему-то вместо того, чтобы держаться на воде, поддерживаемая ее руками, бухнулась вперед.
Меня разозлила и она, и все эта затея с ее помощью, и ее слова.
Вернувшись домой, я накрылась одеялом и от испытанных переживаний и физической усталости заснула тут же крепким сном, окончательно решив, что боюсь воды и плавать уже не научусь.

...Главным развлечением в деревне было радио.
Мы с мамой и я одна слушали радио-спектакли. А дед даже записи на магнитофоне. Садился за стол в большой комнате, где стоял наш протертый и продавленный диван, и я просыпалась под звуки какой-то деревенской истории, рассказываемой двумя хорошо поставленными певучими голосами, которую дед в серьезной тишине слушал по утрам. Мне это казалось таким странным в этой жизни, которая была наполнена уныло слоняющимися целый день курами, возвращаюмися по вечерам овцами, невидимым поросенком в сарае, сбору и сушке сена и липового цвета, окуриванием пчел. Из этой любви к радио-театру протянулась ниточка отсюда, из этого мира, в мой – городской мир.
“Бегущая по волнам”.
Это повторялось несколько раз. Как заклинание. Женский голос. А потом таинственные звуки набегающих волн. И звон палубного колокола. И рассказ.
О чем там шла речь, я не запомнила, потому что начала слушать не с начала. И слушала случайно. Занимаясь другими делами - ходила с ведром и влажной тряпкой - уборкой в квартире в первый день летних каникул.
Мне запомнились только необычные звучные имена. И само это словосочетание – бегущая по волнам. Которое произносилось с особой интонацией.
Наверное, Грин научил меня влюбляться в имена.

“Мне рассказали, что я очутился в Лиссе благодаря одному из тех резких заболеваний, какие наступают внезапно. Это произошло в пути. Я был снят с поезда при беспамятстве, высокой температуре и помещен в госпиталь”...

А потом, когда мы заезжали на квартиру перед тем, как засесть на несколько дней на пригородной тетиной даче, я выбрала в шкафу на полках с собраниями сочинений Тургенева и Лескова – грустно беспризорным теперь наследством школьной учительницы - эту книгу из книжек серии “Библиотека приключений и фантастики”.
Я читала ее в старом самодельном кресле, вдыхая запах отсыревшего дома и крыльца, скрытого под девичьим виноградом, перед тем как лечь в неудобную кровать; прогуливаясь в перерывах по прямой - единственной на участке – дорожке, между кустами отцветших пионов и открытыми теплицами с помидорами, чтобы утомиться и заснуть, уложив голову на тяжелой, как камень, огромной подушке.

Плавать я так и не научилась. Значит придется мне добежать до своего острова по поверхности вод.

 

В своих рассказах Александр Степанович Гриневский в духе времени, давно похоронившего бога, не раз иронически незаметно задевал современных поборников культа. Но давать статью в журнал “Безбожник” отказался, сказав, что верит в бога.
Задав в интернете вопрос о происхождении Бегущей по волнам, я наткнулась на статью Г. Шевцовой. Исследовательница тоже подтвердила мои очень уж явные догадки о связи Фрези Грант с Христом. Оба передвигаются по воде, не замочив ног. Оба несут спасение и новую жизнь. Женский образ уже у какого по счету писателя становится новым миссией. Да, не женщина, а образ. В котором сидит никто иной, как женский черт, по иронии автора.
Но в жизнь писателя входят реальные женщины. Нина Николаевна Миронова стала третьей и последней его любовью. Ей он посвятил свои “Алые паруса”, завершенные в год их свадьбы. Дези – девушка, верящая во Фрези Грант, которая стучит кулаком и говорит: “Да, человека не понимают”. “Кто не понимает? Все. И он сам не понимает себя”. Это она, Нина Николаевна. А Фрези Грант – сам писатель, женская ипостась его самого, его душа.
Создатель своего острова. Своего мира, в который он заставляет верить людей.
Впервые он пригрезился добровольному сумасшедшему от возможности свободы и счастья Робинзону островом Рено. К нему Грин плыл и тонул и выплывал снова через Пролив бурь, через долгие скитания по земле.
“Когда солнце стало садиться, увидели остров, который ни на каких картах не значился; по пути «Фосса» не мог быть на этой широте остров. Рассмотрев его в подзорные трубы, капитан увидел, что на нем не заметно ни одного дерева. Но он был прекрасен, как драгоценная вещь, если положить ее на синий бархат и смотреть снаружи, через окно: так и хочется взять. Он был из желтых скал и голубых гор, замечательной красоты”.
Остров, увиденный глазами женщины, которая открыла бабушкину шкатулку с единственным заветным предметом своего сердца. Остров, на котором нет еще ни одного дерева. Нет того самого библейского дерева познания добра и зла. Остров как чистый лист, на котором каждый, его нашедший, может написать свое. Каждый, высадившийся, добежавший, может посадить свое дерево.


Фото Нины Грин, перенесшей смерть мужа, фашисткую оккупацию и угон в Германию, советский концлагерь и неприятие властей после возвращения, в своем саду в Старом Крыму.

“- Правда ли, дорогая Харита, что у вас взращены какие-то особенные, чудно-прекрасные цветы, которые вы никогда и никому не показываете?
...Харите стала понятна надпись на пакете - "не тронь меня"*, когда, впустив раз в свой сад пришедшую за фейерверком неприятную, фамильярничающую девушку, дочь рыбопромышленника, она увидела, как стали свертываться и вянуть дорогие ей цветы.
С тех пор она перестала пускать в цветник чужих. Но слух о цветах, прекрасных и странных, проник за стены форта. Любопытные стремились их увидеть. Упорное нежелание Хариты поделиться своими цветами и даже их показать вызвали взрыв уже накипавшей злобы”.

* “Цветок Недотрога - прозрачная, как хрусталь, чашечка из восьми прямых лепестков удлиненного яйца, острием внутрь. Средина жемчужная с тонкими оттенками радуги. Над ее выпуклостью, отмеченной канальцем, нет тычинок, лишь по основаниям лепестков расположены крошечные белые шарики. Подцветник твердый, гладкий, черно-зеленый. Листья формы длинного, свободно изогнутого пера, как цветы, - оранжево-золотистого с коричневым и красным рисунком. Подкладка их серая. Размещены симметрично на тонком, твердом, неправильно изогнутом стебле темно-зеленого цвета и покрыты острыми шипами. На солнце, подкрепленный росой, цветок сверкает, как подлинно хрустальный, украшенный серебром и жемчугом”.
Это описание Недотроги, сохранившееся в записных книжках Грина.

Мне приглянулась эта картина, нарисованная по фотографии 1926 года.

 

Какая чудесная тема! Очень мне близкая. Большое спасибо.

 

Да, очень интересно!
Как-то я умудрилась эту тему пропустить..

 

Образ сада – практически не замечаемый здесь школьными учителями литературы – важнейший в святочном рассказе А.Куприна “Чудесный доктор”.
Емельян Мерцалов – отец семейства дошел до крайности, оказался в шаге от самоубийства. Во время болезни лишился работы. Даже на милостыню не осталось никакой надежды. Люди заняты предпразничными приготовлениями и им нет дела, а и то и просто кажется вредным для собственной психики вникать в человеческое страдание среди счастливой суеты.
Он выходит из дома и без цели идет. Путь его символически поднимается в гору. В результате чего герой чувствует усталость. И так же символически он оказывается в центре (!) города (центре "колеса фортуны", точке равновесия и спасения), у ограды (места защиты, одного из материнских символов) густого общественного сада.
Войдя в калитку и пройдя длинную липовую аллею, он сел на низкую садовую скамейку. О чем напишет писатель в этот отчаянный момент? Что же может быть дальше? Наступает напряженная тишина. И обостряется наше восприятие окружающих звуков.
“Тут было тихо и торжественно. Деревья, окутанные в свои белые ризы, дремали в неподвижном величии. Иногда с верхней ветки срывался кусочек снега, и слышно было, как он шуршал, падая и цепляясь за другие ветви. Глубокая тишина и великое спокойствие, сторожившие сад, вдруг пробудили в истерзанной душе Мерцалова нестерпимую жажду такого же спокойствия, такой же тишины”.
Описание сада напоминает уже почти что описание загробного мира. Срывающийся кусочек снега – выражение душевного состояния мужчины. Он, как этот кусочек от ветки и другой снежной массы, оторвался от людей, от общества и падает, цепляясь за то, что не может удержать этого падения, не может помочь.
Но кто-то (те же люди) когда-то задумали и посадили этот сад. И в нем оказывается не только измучившийся страдалец Мерцалов, но и чудесный доктор, которой принимает благодетельное участие в судьбе семьи Мерцаловых. Доктор специально приходит в сад насладиться ночкой, морозом, тишиной и русской зимой. Мир и сострадание – в душе человека, способного ценить красоту природы, красоту зимнего сада.
Сада, в котором еще остается мерцающий свет надежды.